Они не старики, но живут в доме престарелых: жизнь людей, живущих в гериатрическом интернате Крыма

Они не старики, но живут в доме престарелых: жизнь людей, живущих в гериатрическом интернате Крыма

Молодые люди с физическими и умственными отклонениями вынуждены жить в доме престарелых. Фото: transmissia.net

Вся жизнь в доме престарелых – такова судьба десятков тяжелобольных украинских подростков. Выпускники детских домов и интернатов, которые нуждаются в постоянном уходе, сразу после 18-летия попадают в гериатрические интернаты. Здесь они живут до самой смерти, каждый, как может: смотрят фильмы, часами разговаривают по телефону и даже влюбляются.

"Молю Бога, чтобы было с кем поговорить"

Каждое утро Наташа выезжает в инвалидном кресле к лифту к импровизированному иконостасу и молится. Просит об одном: чтобы было, с кем поговорить.

– Общения не хватает, особенно с молодыми. Не с кем помолиться вместе, – женщина тщательно выговаривает каждое слово. Речь – это, наверное, единственное действие, которое удается ей без мучительной борьбы с собственным телом. У Наташи ДЦП. До 25 лет за ней ухаживали родители, а потом у родственников иссякли силы, и девушку отправили в дом престарелых – доживать жизнь. С тех пор Наташа сменила несколько интернатов, около 20 лет живет в Симферопольском гериатрическом пансионате.

– У меня такой стресс был, когда попала сюда, – Наташа мысленно уносится в прошлое и на мгновенье замолкает. – Молодых здесь практически не было. Меня подселили к бабушке. Чуть с ума не сошла. Не хочется вспоминать! Но со временем я привыкла, – спешно поправляется она и добавляет: – С Божьей помощью. Тут живешь только церковью.

Наташе 48. В коротко стриженые волосы уже прокралась седина. Один глаз косит, другой – смотрит, будто сквозь тебя. Она сидит спиной к закрытому плотными шторами окну, в инвалидном кресле, похожая на крупного нахохлившегося воробья. Рядом накрытый разноцветной клеенкой стол. На столе – телевизор и DVD-плейер. Усаживаюсь напротив, на край панцирной кровати, над которой прикрепленные рядком к ковру висят образа христианских святых. Божья Матерь, Николай Чудотворец безмолвно взирают на аскетичную обстановку комнаты. Неожиданно Наташа замирает, взгляд скользит поверх моей головы.

– Олег Васильевич, ну что это такое! – понимаю, что Наташа заметила директора пансионата Олега Баркова, который нас сопровождает. – Из-за санитарных книжек нас лишают общения с людьми с воли! Ведь церковь у нас – единственная радость. Меня, вот, батюшка, который служит на ГРЭСе, на Пасху отвозит в церковь, – обращается она уже ко мне. – На всенощную службу. Я с Божьей помощью всю службу сижу. Вот как Господь силу дает. Иногда даже сама удивляешься.

Посетителей здесь немного. Обычно приходят родственники, волонтеры из благотворительных организаций и представители разных религий. Недавно у одного из жителей пансионата нашли туберкулезную палочку. Службу решили на время прекратить, посещения ограничили, а всех, кто бывает здесь часто, попросили пройти медосмотр и принести санитарные книжки.

– Занесут заразу, а нам их лечить, – сердится Олег Васильевич. – Наши пациенты – ослабленные, они очень тяжело переносят любую болезнь.

– Что, родственникам тоже нужно с медкнижками приходить – язвит Наташа.

– К родственникам это не относится, – устало объясняет директор. – Они-то бывают здесь раз в месяц. В лучшем случае.

Олег Васильевич руководит Симферопольским гериатрическим пансионатом полтора года. Говорит, главное сейчас – решить хозяйственные вопросы. В этом году, наконец, удалось сделать отопление. И хотя в кабинетах администрации до сих пор холодно, зато старики и молодежь впервые за последние 10 лет будут зимовать в тепле.

– Все-таки хочется, чтобы батюшка к нам приходил, – напирает Наташа и сканирует директора взглядом. – А за отопление – да, спасибо. В 90-х намучились: обогреватели из комнаты в комнату носили, на первом этаже даже выгорела проводка. Чуть взрыв не получился. Вообще, здесь хорошо. Мне есть с чем сравнивать. Три санитарки на этаже, сделают все, что попросишь. Намного веселее стало: появилась молодежь. С этажа на этаж переезжаем, общаемся иногда. Летом чаще – встречаемся на улице.

– О чем разговариваете?

– Да на разные темы. О нашей общей жизни, о политике, о выборах. О женихах! – Наташа заливается смехом, от которого почему-то становится не по себе.

– О женихах? – недоверчиво переспрашиваю я. Наташа, кажется, даже обижается.

– У меня не то, что женихи, я и замужем была в свое время. Просто у меня супруг умер. В Соколином, в интернате, семь лет с ним прожили. После его смерти сюда вернулась, – с вызовом произносит она и сверлит меня взглядом. – Не хочу об этом, не спрашивай. Давай о другом поговорим.

– Давайте. Подруги у вас здесь есть?

– Не особо. Я, в основном, в комнате сижу. Телевизор смотрю. Слушай, у меня телевизор сломался. Если меня наша администрация увидит, – Наташа пытается приосаниться, словно готовится произнести просьбу в видеокамеру: почему-то решила, что мы с телевидения.

– Мы из газеты, – осторожно напоминаю. – Так что с телевизором?

– Хочу, чтобы администрация услышала, – не обращая внимания на мое замечание, продолжает она. – Пусть к Дню инвалидов подарят телевизор или починят. Я же "Кровинушку" не могу досмотреть. Сериал такой, – поясняет она. – Еще телеканал "МЭга" смотрю, – делает она ударение на "э". – Нравится очень.

Высоцкий – средство от одиночества

Наташа делит комнату с пожилой соседкой, которая из-за болезни не может двигаться и говорить. Дефицит общения компенсирует редкими выездами в коридор, встречей с православными и просмотром телевизора. Экран телевизора – это ее окно в мир. Пока это окно наглухо захлопнуто.

– Вообще-то, я больше лежу, чем сижу, смотрю телевизор, который не работает, – смеется она собственной шутке. – Православные книги читаю.

– А что на дисках? – киваю на DVD.?Наташа оживляется.

– У меня 150 штук дисков. Фильмы там разные, мультик американский "Приручить дракона". Смотрела?

– Нет.

Наташа сочувственно кивает на мой ответ и рекомендует непременно посмотреть.

– Диски откуда берутся?

– Православных прошу, записывают через интернет. Вот, подруга, которая когда-то здесь работала, принесла магнитофон.

На прикроватной тумбочке стоит простенький однокассетник. Новое увлечение Наташи.

– Осваиваю потихоньку, – перехватив мой взгляд, поясняет она. – Я ведь люблю Владимира Высоцкого. Это мой кумир. Стараюсь собирать все, что можно: фильмы, диски, книги. Коллекция пока небольшая.

– Песни Высоцкого знаете наизусть?

– Жираф большой, ему видней, – попадая в ноты, напевает Наташа и хохочет. Голос звучит сиротливо и глохнет, сожранный равнодушными стенами. Разделить свое увлечение ей не с кем.

– Вам здесь не страшно? Ведь это до конца дней, – не выдерживаю, задаю бестактный вопрос.

– Вера помогает.

– О чем вы мечтаете?

Наташа гаснет, как лампочка.

– Мне уже почти 50 лет. О чем еще мечтать? Основная часть жизни прошла… все пройдено… хочется, чтобы здесь было больше молодежи, общения.

В Симферопольском гериатрическом пансионате сегодня из молодежи – восемь ребят. Все они – инвалиды детства с ДЦП. У многих из них есть родственники, но в интернате они не появляются. Олег Васильевич никого не осуждает:

– У кого-то есть дальние родственники, у кого-то даже мама есть, но по какой-то причине, например, по состоянию здоровья, не может ухаживать за ребенком.

– Родственники к вам часто приходят? – спрашиваю напоследок у Наташи. Она отвечает с сожалением:

– Мама в Старом Крыму живет. Она приболела в последнее время.

Родным, которые забыли сюда дорогу, часто находят оправдание: придумывают то тяжелые болезни, то тяжелую и долгую дорогу. Это проще, чем до конца дней мучиться, ища ответ на вопрос: почему, кроме санитарок, которые меняют тебе памперсы, ты никому не нужен.

Развлечений два – компьютер и телефон

У Вани Мороза нет родителей, но есть брат и сестра. За все время, что Ваня живет в пансионате, они были здесь всего пару раз. Поэтому на вопрос про родных, Ваня, не задумываясь, отвечает: никого нет. Зато практически через день Ивана навещает бывший одноклассник.

– Василич, что там с отоплением? Жарко ведь! Доходит до 30 градусов, сейчас +26, – не успеваем переступить порог комнаты, в которой живет Ваня, как один из "квартирантов" атакует директора вопросами.

В комнате по-домашнему уютно. Возможно, из-за солнца, которое брызжет через окно. Или из-за цветов, которыми заставлен подоконник. А может, дело в зеленом попугае, который по-хозяйски расхаживает по клетке и бормочет что-то на своем языке. Традиционный для пансионата набор: две кровати, тумбочки, телевизор – разбавлен ноутбуками с веб-камерами. С первого взгляда понятно: это – мужская территория. На одной из кроватей сидит молодой человек с ясными серыми глазами и едва пробивающейся порослью на лице. Это Иван. Ему 24 года. В пансионате пятый год. Возле распахнутой балконной двери расположился в коляске мужчина лет сорока – Энвер, сосед Вани по комнате и его единственный друг. Пока Энвер обсуждает с "Василичем" хозяйственные вопросы, спрашиваю про Ванино увлечение – компьютеры. В отличие от Наташи, Иван немногословен.

– На компьютере я просто печатаю… Беру текст из книги и печатаю. Это упражнение я сам придумал, чтобы руку разрабатывать.

Ваня вытягивает вперед руку и шевелит пальцами, словно набирает текст на клавишах.

– У него есть стихи, которые сам сочинил, только он не хочет показывать. Видимо, что-то личное, – отвлекается от разговора с директором Энвер.

– Стихи о любви? – спрашиваю. Ваня молчит. Краснеет и прячет глаза от фотообъектива.

– А когда у меня компьютера не было, я чинил коляски и даже DVD. Своими руками, – неожиданно продолжает Иван. Каждая фраза ему дается с трудом. Он говорит с большими паузами. В истории болезни написано "умственная отсталость со значительными поведенческими нарушениями".

– Он мало разговаривает, зато в компьютерах шарит хорошо, – снова вмешивается сосед по комнате.

– Да, с компьютером у меня хорошо, – поддакивает Иван.

– У Ивана друзей – полный интернат. Он у нас востребованный. Он же на ногах, с руками, с головой, – замечает Энвер. В голосе слышны нотки ревности. – Руки золотые! У него полшкафа инструментов. Хотите, он вам видеокамеру починит?

– У нас фотокамера, – уточняю я. – И она пока работает.

Энвер и Ваня переглядываются и заговорщицки улыбаются.

– В 2008 году я приехал из Гвардейского интерната, ничего не умел. А Энвер мне начал объяснять, учить – и пошло-поехало.

Кроме нехитрой работенки: починить кому-то коляску, помочь санитаркам – заняться нечем. Из развлечений – интернет и телефонная связь. На пополнение счета и оплату интернет-услуг уходит часть пенсии (каждый здесь получает на руки 25% пенсии. Остальное принадлежит пансионату: на эти деньги кормят, обувают и одевают). Впрочем, на развлечения денег не жалеют, да и на что их тратить, если выходить за ворота не получается. Сегодня Иван пополнил телефон. Наконец сможет позвонить своей подружке из Новомосковска, с которой познакомился в прошлом году, в санатории, куда вместе с Энвером они ездят отдыхать каждое лето.

– А как твою любимую зовут? – интересуюсь.

Иван смущенно отводит глаза и краснеет, хотя видно, что вопрос ему приятен. Ситуацию спасает Ванин сосед.

– Как зовут – не знаю. Но на свидания бегал. В город выезжаю, смотрю, сидит Иван Александрович с невестой, обнялся и щебечет что-то, – вспоминает Энвер прошлогодние похождения Ивана. Глядя на Ваню, с трудом представляю, как он может "щебетать".

– По скайпу с ней тоже общаетесь?

– Да нет, он по телефону все время щебечет. Это у меня за границей много знакомых, по телефону-то невыгодно, – деловито замечает Энвер.

– Я в "Одноклассниках" общаюсь. Со знакомыми, – сообщает вдогонку Иван.

В это время дверь в комнату распахивается.

– Стирать нечего? – спрашивает санитарка.

– Есть чего! – оживляется Иван, но санитарка, увидев директора, обещает зайти позже. Взгляд Ивана тускнеет. Он сидит, сложив руки на коленях. Время от времени с недоверием косится на диктофон. Разговор не клеится.

– Как у вас строится распорядок дня? Чем занимаетесь?

– Сами себе предоставлены, – отвечает Иван.

– Мы сами себе приятные занятия, – шутит Энвер. – У нас есть, чем заняться. Вот я утром встаю, поем, перекур сделаю. У меня телефон… Два аккумулятора в день ушатываю, компьютер.

Иван хихикает.

– Ваня, а ты чувствуешь себя счастливым?

На этот раз он надолго замолкает, даже не силясь подбирать слова.

– Мечтал днем и ночью о компьютере, теперь он у тебя есть, – подсказывает Энвер.

– Ты, пожалуйста, молчи! – шикает на него Иван и смотрит мне прямо в глаза. Ненавижу свою профессиональную дотошность. Повторяю вопрос о счастье.

– Если логически разобраться, то счастье – в счастье, – философски замечает Энвер. Ваня так и не находит, что ответить.

– А чего тебе хочется?

– В этой жизни? – оживляется Иван. Я киваю.

Через открытую балконную дверь доносятся обрывки разговоров – сегодня в пансионат пришли студенты, помогают "латать" изношенные временем асфальтовые дорожки. Спорят на профессиональные темы, царапают лопатами асфальт. Ваня отвечать не торопится.

– Столько желаний, он аж задумался. Перебирает, какое же выгоднее, – иронизирует Энвер. – У него одно желание, чтобы все эти желания сбылись. Много желаний, у него же вся жизнь впереди. Причем с каждым днем все больше и больше их становится. Ваня, помоги! Энвер пытается поднять ногу, чтобы поставить ее на подставку коляски. Нога все время соскальзывает. Иван бросается на помощь.

– Куда-нибудь его надо пристроить: или в спорт отдать, или на учебу, – по-отечески замечает Энвер, когда уже собираюсь уходить. – А еще хочется, чтобы здесь много молодых было. Не для меня – для него.

Ваня кивает и провожает нас растерянной улыбкой.

Ромео и Джульетта из дома престарелых

Посреди комнаты – большая двуспальная кровать. Она занимает большую часть пространства. На кровати, плечом к плечу, сидят цветные плюшевые игрушки огромного размера – Светины подарки. Свете 20 лет. Она любит мягкие игрушки, а еще розы и модные наряды. Как большинство девчонок в ее возрасте. Вот и сегодня оделась по моде: в меховую жилетку, подхваченную на талии пояском, и в джинсы. Только оценить наряд смогут санитарки, пара старушек, которые, возможно, заглянут в гости, да любимый муж Анатолий. Света с детства прикована к инвалидному креслу. Анатолию – 32 года, но он выглядит младше своих лет. Улыбчивый парень с отпечатком жизненного опыта в глазах. Два года назад пара сыграла свадьбу. Их не испугала ни разница в возрасте, ни болезни, которые у каждого – свои. В отличие от родственников, которые были категорически против такого союза: на их плечи ложится двойная нагрузка – если раньше приходилось ухаживать за одним больным, то теперь их – двое! Пусть даже раз в год, когда ребята приезжают в отпуск: по закону у каждого жителя пансионата есть два месяца отдыха.

– Нас заочно познакомили – рассказывали друг о друге знакомые. Еще в детском доме, – Толик сидит за столом, напротив него – в коляске – Света – внимательно слушает историю их знакомства. – И когда мы здесь встретились, уже многое друг о друге знали.

– Мы жили на одном этаже, в разных отделениях. На свидания бегали. Все, как у всех. Мы же такие же самые, как и все. Только физически ограничены, – добавляет Света. Чтобы произнести несколько слов, Света прилагает недюжинные усилия: тело скручивается в спираль, обездвиженные руки, словно крылья, разлетаются в стороны.

Практически после каждого сказанного предложения она вставляет "как все". Свадьба – как у всех: свадебное платье, поцелуи под шампанское и поздравления родных, банкет, на котором гуляли практически всем пансионатом. Снимали на видео и делали фотографии – как все! Их "как все" – словно протест обществу, которое все еще не научилось воспринимать людей с особыми потребностями на равных. Прошу показать свадебные фотографии. Толик неспешно, под Светину диктовку, стучит по клавишам компьютера. Света – мозг семьи. Толик – руки и ноги. Хотя она утверждает, что не претендует на роль "шеи, которая вертит головой".

– У нас в семье деньгами заведует муж. Когда получаем пенсию, идет транжирить, – смеется Света.

Молодой семье хватает денег даже на крупные покупки – компьютер и ноутбук.

– Если муж заведует деньгами, что делает жена?

– На жене хозяйство: бутерброды, тортики, которые можно без печки сделать. А вообще, Света дарит мне свою любовь, – с нежностью замечает молодой супруг.

– А сейчас я делаю поделку из папье-маше, – Света опять скручивается в спираль. – Елочку новогоднюю.

– Делает просто ртом. Руки-то не работают, – добавляет Анатолий.

– Палочку в зубы и делаю. В интернате этому научилась, – говорит Света.

Вспоминаю разговор с директором и врачами интерната: Света очень хочет родить ребенка, но выносить малыша из-за болезни не может. Первая попытка уже окончилась трагически.

– А если теоретически, вдруг родится, что с ним будет? – задала тогда вопрос врачам.

– Его заберут в детдом, здесь нет возможности его содержать. Нет такого учреждения, где инвалиды могли бы жить вместе с детьми. Они ведь сами себя не могут обслуживать, не говоря уже о ребенке. А у нас для этого никаких условий нет.

Ребята признаются: хотели бы уехать жить в Каховку, в интернат, где молодежи – половина, а не 5 процентов, как в Симферополе. Но пока мест нет. Приходится мириться с тем, что есть. Этому учит Библия, которую они читают каждый день.

– Тяжело, конечно, из-за разницы поколений. У нас разное мировоззрение, интересы. Только вера объединяет с остальными, – вздыхает Толик. – Стараемся жить в мире с соседями. Общаемся с молодежью – в гости ходим друг к другу. Родственники иногда навещают. Как глоток свежего воздуха.

Первые дни в доме престарелых его не покидало отчаяние, признается Толик. Молодой парень, погребенный заживо. Мечтал учиться, а попал в пожизненное заключение среди стариков.

– Первая мысль: я не могу реализоваться как все нормальные люди. У меня ведь эпилепсия. Кто захочет ответственности? Вариантов не было.

Впервые голос Толика дрогнул. Света торопится поддержать мужа:

– Мне было 18 лет, когда я сюда попала. Говорю матери: "Мама, куда ты меня привезла?!" Могла ведь забрать домой.

 Почему не забрала?

– Трудности никому не нужны. Обычно все боятся трудностей.

– Это здоровые люди боятся трудностей, – поправляет ее муж.

– А вы не боитесь трудностей?

– С Богом не боимся. Просто мы сами в этих трудностях закаляемся.

Источник: Республика. Еженедельник Крыма.